Пять слов из словаря

В университете у нас был один преподаватель. Очень специфический мужчина. Такой, знаете, не просто преподаватель иностранного языка, а человек, который явно пришёл в профессию не только обучать студентов, но и проверять, сколько грамматического стыда выдерживает молодая психика до полного отключения.

Вообще они там почти все были специфические. Любили студентов, любили свой предмет и, кажется, отдельно любили наблюдать, как у студентов из глаз уходит свет при виде очередного текста на десять страниц. Но этот был особенный.

Поначалу он казался не преподавателем, а стихийным бедствием с кафедры. Мог посмотреть в тетрадь, увидеть ошибку и произнести что-нибудь в духе:

“Как можно было здесь поставить множественное число? Какой позор. Я сейчас побегу на кафедру и всем расскажу. Девочка, что же теперь с вами делать?”

И всё это не криком, не истерикой, а таким тоном, будто он только что стал свидетелем падения европейской цивилизации. Не просто студент ошибся. Нет. Человек поставил не ту форму слова, и где-то вдалеке погасла звезда филологии.

Конечно, многим это не нравилось. Да и кому понравится, когда ты приходишь на пару, надеясь тихонечко отсидеться, а тебя публично превращают в пример того, почему человечеству ещё рано выходить в космос.

Но потом оказалось, что именно этот человек дал нам больше всех.

Метод у него был простой и бесчеловечный, как хороший советский тренажёр. Он задавал читать много. Очень много. И нужно было выписывать все незнакомые слова.

Все.

А когда ты приходишь на первый курс со своим прекрасным школьным уровнем, выясняется, что ты не знаешь почти ничего. То есть открываешь текст на десять страниц и думаешь: ну, сейчас выпишу пару слов, освежу лексику, буду молодец.

Через час у тебя пятьсот слов.

Пятьсот.

Не “словарик”. Не “списочек”. Это уже маленькое кладбище твоей самооценки, аккуратно оформленное в тетради. Ты выписываешь, выписываешь, выписываешь, и в какой-то момент начинаешь подозревать, что незнакомые слова размножаются прямо на странице. Только что их было три в абзаце, а теперь восемь, и одно из них ещё и неправильный глагол, потому что жизнь решила не мелочиться.

Потом всё это надо было выучить.

Звучит просто, если говорить быстро: “выучить пятьсот слов”. А если медленно и честно, то становится понятно, что это почти невозможно. За три дня можно выучить часть. Можно выучить треть. Можно выучить те слова, которые выглядят прилично и не пытаются сломать тебе язык. Но все пятьсот? Нет. Это уже не обучение, а эксперимент над памятью.

И вот ты приходишь на следующую пару. Сидишь. Перед тобой твой словарь. Толстый, исписанный, несчастный. Преподаватель берёт его в руки и начинает листать.

И выбирает пять слов.

Не первые пять, не последние пять, не те, которые ты подчеркнул, потому что “их точно спросят”. Нет. Он выбирает пять рандомных слов, причём с каким-то внутренним чутьём охотника. Как будто видит, где именно у тебя в голове пустота, и аккуратно туда целится.

“Вот это. Перевод?”

Ты смотришь на слово. Слово смотрит на тебя. Между вами ничего.

Где-то глубоко внутри есть ощущение, что ты его видел. Возможно, даже выписывал. Возможно, даже учил. Но сейчас оно стоит перед тобой как незнакомый человек в лифте: вроде лицо знакомое, но лучше не начинать разговор.

Сколько слов назвал, такую оценку и получил.

Первые полгода у нас была стабильная статистика: два, три, два, три, два, три. Иногда кто-то героически называл три с половиной, если преподаватель был в хорошем настроении и засчитывал перевод с оттенком “ну почти не позор”.

Особенно страдали отличницы.

У них же в жизни всё должно быть идеально. Тетрадь ровная. Почерк красивый. Поля соблюдены. Домашнее задание сделано. И тут они внезапно получают двойку за то, что из пяти случайных слов вспомнили два. Для них это было не просто оценка. Это была трещина в мироздании.

Они бледнели, пищали, почти обижались на словарь, на преподавателя, на иностранный язык и, кажется, лично на Вильгельма фон Гумбольдта, просто за компанию. Потому что как так? Я же учила. Я же старалась. Я же хорошая девочка.

А математическая статистика стояла рядом и тихо говорила: “Деточка, пятьсот слов за три дня не учатся”.

Но преподавателя статистика не волновала. Он продолжал.

Каждую пару. Читаем. Выписываем. Учим. Пять слов. Оценка.

Сначала это воспринималось как издевательство. Потом как судьба. Потом как погода: неприятно, но спорить бессмысленно. А потом, где-то через год, внезапно оказалось, что мы стали что-то знать.

Не сразу, не красиво, без фанфар. Просто в какой-то момент ты сидишь, он берёт твой словарь, выбирает пять слов, спрашивает, а ты называешь четыре.

Четыре.

Из пяти.

И в этот момент внутри происходит трансформация. Ты не просто студент. Ты человек, который выжил. Ты можешь смотреть в глаза неправильным глаголам. Ты можешь открыть текст и не расплакаться на первом абзаце. Ты знаешь четыре слова из пяти, выбранных этим человеком, а значит, возможно, имеешь право на существование.

Преподаватель тоже менялся. Вернее, он не становился мягким, не превращался внезапно в доброго дедушку с конфетами. Но у него появлялся взгляд.

Такой короткий, почти незаметный:

“Отлично”.

Огонь.

И всё.

Больше ничего не надо. Ты садишься на место не просто довольный. Ты садишься как властелин вселенной, которому только что разрешили управлять маленькой, но очень гордой планетой неправильных глаголов.

Мы гордились этими четвёрками так, будто нам можно было вешать на грудь ордена. Пятёрка казалась чем-то почти мифологическим, как спокойная пара без домашнего задания. А четвёрка была реальной победой. Уверенной, честной, добытой потом, кофеином и ненавистью к словарю.

После нас к нему попала новая группа. Девчонки, младший набор. Он, конечно, применил к ним ту же методику. Потому что если у человека есть педагогическая стратегия, которая ломает студентов, но потом делает из них специалистов, он не будет её менять только потому, что кто-то плачет.

Но новая группа упёрлась.

Они не захотели играть в этот лексический спортзал. Не хотели ходить на пары, обижались, возмущались, говорили, что с ними так нельзя. Там ещё была внучка декана, что в любой университетской экосистеме отдельный биологический вид. Внучка декана сказала примерно:

“Дедушка, тут над нами издеваются”.

И всё завертелось.

Они написали жалобу. Начали отказываться учиться. Преподавателю устроили неприятности. В общем, случилось то, чего мы в своё время даже представить не могли. Мы-то думали, что это природное явление. Как дождь. Как ветер. Как сессия. Не нравится, но ты же не пишешь заявление на грозу.

А они написали.

И самое смешное, что к тому моменту, когда мы уже выпускались с бакалавриата, этот преподаватель говорил про нас совсем другое. Что мы самая любимая группа. Самая сильная. Самая компетентная. Что с нами можно было работать.

И вот стоишь ты такая, уже почти взрослый человек, вспоминаешь все эти двойки, тройки, унижения за множественное число, пятьсот слов за три дня, отличниц в состоянии тихого распада, и думаешь: надо же. Оказывается, это была не пытка. Это был учебный процесс.

Очень неприятный, конечно. С элементами психологического квеста и лёгкого публичного обугливания.

Но рабочий.

Иногда самый противный человек в твоём образовании даёт самый большой результат. Не самый приятный, не самый ласковый, не тот, кому хочется подарить открытку на День учителя с сердечками. А тот, после кого ты вдруг умеешь читать, понимать, переводить и не падать в обморок от незнакомого слова.

И это, конечно, отдельная педагогическая несправедливость.

Потому что хочется, чтобы тебя развивали нежно. С поддержкой, чаем, пониманием и фразой: “У тебя всё получится”.

А иногда тебя развивают так:

“Какой позор. Множественное число. Садитесь. Два”.

И, что самое обидное, получается.